Поколение сендвича: кто это? Да, это мы

Поколение Х, оно же поколение перестройки выросло с ключом на шее, научилось выживать в эпоху перемен и стало свидетелем того, как один мир сменился другим. Но это же поколение называют «поколением сендвича». Оля Третьякова объясняет, почему.

Кажется, все знают, кто такие бумеры, зумеры, миллениалы и даже альферы. А где же поколение Х?.. Спросите, кто это? Да это же мы!

Мы, которые родились с 1964 по 1984 (хотя некоторые классификаторы настаивают на немного других цифрах), пережили распад СССР, перестройку, безумные 1990-е, путч, дефолт, гиперинфляцию и войну с Афганистаном. При нас появилось MTV, Интернет, FM-радио, «Максидром». Мы слушали рок на кассетах, ходили в видеосалоны и компьютерные клубы, ездили в Москву на «колбасных» электричках. В школе были октябрятами, ходили в коричневой школьной форме с белым кружевным воротничком, звонили из телефонов-автоматов, доставали «варенки» и пили «Юпи».

И мы все еще здесь.

Как молоды мы были

Моё детство пахло книгами, летом и бабушки-дедушкиным домом под Ясной Поляной. В их спальне на стене висел ковёр (точнее, два ковра – один напротив другого).

Перед сном я лежала, смотрела на узоры и думала, что мир – такой же вечный, как этот ковер. Что я всегда буду летом ездить к бабушке с дедушкой, помогать им печь пирожки с яблоками, а вечером собираться всем двором и играть в игру «Юный модельер».

Мир казался дружелюбным, и при виде меня распахивал объятия. Однажды летом родители разбудили меня в четыре утра и спросили: хочешь на море?..

Мы с мамой, папой и семьей папиного брата погрузились в два «жигуленка» (сейчас такие машины можно найти только на параде ретро-мобилей) и поехали. Дорога – почти 1500 км. Никаких придорожных кафе, мотелей, автозаправки редки и при них никаких магазинчиков. Поэтому еду, воду и даже бензин мы везли с собой. Кондиционеров в тех машинах, конечно, тоже не было. Все окна – нараспашку, ветер треплет волосы, в носу – запах горячего бензина из канистры в багажнике. Ночевали на разложенных сидениях в машине, стоящей посреди поля, не боясь никого и ничего. И предвкушали море.

Море оказалось огромным и ласковым. На переполненном пляже мы сосали леденцы на палочке, которые продавали цыганки, плавали до синих губ, играли в волейбол, а по вечерам валялись на полу снятой квартирки с книжками.

Волшебный ключик

Сейчас сложно представить, что дошкольник может куда-то отправиться самостоятельно. Но в 1980-х дети не были центром вселенной. Никто не пытался их гиперопекать.

Когда мне было года три с половиной, мы переехали из Ясной Поляны в Тулу в собственную квартиру – тогда государство выдавало их молодым семьям бесплатно.

Родители вручили мне ключ от квартиры (я повесила его на шею на железную цепочку, от которой вечно оставались черные следы) и отправились отдавать стране ежедневный рабочий долг – с 9 утра до 6 вечера пять дней в неделю.

В их отсутствие я, соскучившись, решила съездить к бабушке. Дорогу я отлично знала: сначала на автобусе №1 до остановки «Заводы», а оттуда – до Ясной Поляны на 114-м. И поехала. Ни один взрослый при виде меня не забеспокоился, никто не спросил, куда я еду – такая маленькая и одна. Еду – значит, мне надо.

Позвонить и предупредить родителей было сложно: и телефоны в домах еще мало у кого были, и к телефону-автомату идти нужно было специально, и часто — далеко.

При виде меня бабушка спокойно закончила свои дела, а потом неторопливо повела меня на почту за три километра – больше телефона в деревне не было нигде. Оттуда заказала разговор с маминой работой и сообщила ей, что за дочерью придется приехать за город.

Родители, кстати, меня нисколько не ругали. Сейчас это выглядит как вопиющая безответственность, но времена были другие. Если бы нужно было описать детство одним словом, я бы выбрала «безопасность». Я не боялась оставаться дома одна, ходить к едва знакомым друзьям, говорить на улице с чужими людьми. Объективно – напрасно, потому что опасности были всегда. Но субъективно я, как и многие мои ровесники, с детства чувствовала себя взрослой и ответственной. И настоящие взрослые мне доверяли.

Мы с друзьями старались не волновать их лишний раз. Ведь если они ничего н знают, значит, проблемы никакой нет. Мы бегали на заброшенную водокачку, лазали по карьерам, и проверяли, что будет, если в вырытую на земле ямку налить воды, бросить кусочек карбида и закрыть пустой консервной банкой. Это называлось «запустить ракету» — из-за химической реакции банка резко подскакивала вверх. Главное было – не попасться на ее пути.

Нас никто не контролировал. После завтрака мы были свободны до обеда, а после обеда – до самого вечера.

К пяти годам я умела готовить суп, жарить картошку и даже крутить котлеты на древней мясорубке – было бы из чего. В начале 1980-х начался дефицит. Магазины опустели, поиск молока, масла и мяса превратился в квест.

Но я была все еще ребенком, и этот квест мне нравился. Папа на выходных ездил из Тулы в Москву за продуктами. Иногда брал меня с собой – посмотреть на город и постоять в очередях (ведь вдвоем можно было урвать в два раза больше). Обратно мы привозили колбасу и сыр, завернутые в серую бумагу, и молоко в треугольных пачках. Поездка на машине из Тулы в Москву не казалась роскошью – литр бензина стоил в полтора-два раза дешевле литра молока. Пару раз нам космически везло – удавалось достать бананы. Родители прятали их от нас на самый высокий шкаф, но дозреть они не успевали: мы с двоюродными братьями и сестрой пододвигали обеденный стол к шкафу – и вуаля – грызли незрелые, зеленые, терпкие, но такие желанные бананы.

Сладости тоже были в дефиците, но где наша не пропадала? Я жарила на сковороде сахар до состояния карамели – до сих пор обожаю этот запах. О тех временах напоминает шрам на пальце – я заработала его, когда решила остудить кипящую карамель в миске с ледяной водой. Она попала на руку. Было ужасно больно, кожа тут же слезла, но я понимала: главное – не волновать родителей. У них и так полно дел. Так что об этой истории они узнали уже после того, как ожог кое-как зажил.

Школа тоже была самостоятельным делом. Мы сами создавали поделки из желудей и коры на какой-то хитровыдуманный праздник Зеленого Леса, сами писали шпаргалки для контрольных, сами, без репетиторов, готовились к экзаменам.

Правда, у нас не было ОГЭ и ЕГЭ – хоть тут повезло.

Распад и шатания

Родителям было не до нашей учебы еще и по другой причине – распался Советский Союз. Еще недавно он казался нерушимым, и у каждого из моих знакомых был план на жизнь. Школа, институт, работа, пенсия.

И вдруг все это закончилось. Для взрослых это было шоком. Многие из них, включая моего папу, остались сидеть на бюджетных заводах в ожидании, что скоро все станет как прежде. Но как прежде не стало, и с каждым днем мы уходили все дальше и дальше от Советской мечты «от каждого по способностям, каждому – по потребностям».

А мы? В нашу жизнь пришли перемены. Как и все молодые, мы радовались новому и не циклились на быте.

1992-й год, мне 16 лет. Я одеваюсь в супер-мини, сетчатые колготы и туфли на крышесносном каблуке (моду диктовал фильм «Интердевочка», соответствовать старались даже самые скромные). Мы с подругой Аней, взявшись под руки, чинно прогуливаемся между одинаковых серых девятиэтажек, покрытых мелкой, размером с монету, плиткой. Еще недавно эта плитка была нашей детской валютой, но теперь у нас другие ценности и стремления: найти себе богатого жениха. Желательно — бизнесмена.

И вот мы прогуливаемся, делая вид, что обсуждаем литературу (а может, и правда обсуждаем). Нам навстречу – другая пара девочек, так же ярко одетых и скромно держащихся. «В те дворы не ходите, — говорят они. – Там разборки опять, стреляют».

В нашу жизнь пришло MTV, газета «СПИД-инфо» (про секс, которого в Советском Союзе не было), журналы Cosmopolitan и Top Model. Особенно Top Model. Из него я узнала о существовании супермоделей и поняла, на кого нужно равняться. «Супермодель Стефани Сеймур (в то время – невеста лидера суперпопулярной группы Guns N’Roses) считает свои ягодицы слишком округлыми,» — гласила яркая подпись под фото тех самых ягодиц, к слову, божественных.

До сих пор помню, что я тогда подумала: если уж Стефани Сеймур считает себя неидеальной, что же тогда делать мне, обычной Оле с обычной попой? И эта мысль сформировала меня больше, чем все экономические кризисы.

И я такая была не одна. Из 1990-х многие мои ровесницы вынесли, что внешность – едва ли не главная ценность женщины. Можно работать сутками, иметь карьеру и/или кучу детей, даже быть при смерти – и все равно выглядеть надо как минимум прилично, а лучше вообще шикарно.

Лицо должно быть «как яичко» — без морщин и прыщей. А тело – стройным – как у Стефани Сеймур (минус слишком округлые ягодицы). Худоба стала культом, служение ей — почти религией. Однажды я решила, что мне нужно весить не больше 45 кг, и на неделю вообще прекратила есть. Весь мой дневной рацион составляли 4 квадратика шоколада, разделенные на 4 приема пищи.

Что сказала мама, узнав об этом? «Молодец!». Ее подруги меня поддержали, а одноклассницы похвалили за силу воли.

Не менее важно было всегда оставаться молодой. После 30, как тогда считалось, женщина становилась просроченной, а к 40 годам просто исчезала в скучной работе, застиранных халатах и борщах на всю семью. Я, подсчитав свой возраст к наступлению нового века (аж 26 лет!), искренне считала, что до такой глубокой старости просто не доживу.

А если вдруг доживу – зачем?

Окно в Париж

Сложностей было много, но мы были отчаянно молоды, и поэтому могли себе позволить их просто не замечать.

Днем мы учились по обновленной школьной программе – из-за перестройки изменились курсы истории и литературы, и мы открывали для себя правду, до этого наглухо скрытую за железным занавесом и печатями Лубянки .

Вечерами стали залипать в телевизор, который внезапно стал окном в мир. Появились сериалы и репортажи из другой жизни – яркой, незнакомой, шикарной. Мы уже представляли себя не интердевочками, а победительницами конкурсов красоты, актрисами и подружками рок-звезд. У меня был видеомагнитофон, на который я записывала рекламу с неземной красоты моделями. Они рекламировали помаду и шампунь. Обладание этой помадой и шампунем выглядело как запредельная роскошь.

По ночам, правда, некоторые шли воровать картошку на колхозное поле, потому что магазины были совсем пустые, а полученных миллионов на еду не хватало. Из ранних 1990-х те 1980-е, когда на прилавках были хотя бы хлеб, крупы и консервы, представали почти зажиточными временами.

Но постепенно все, казалось, начало налаживаться. Открылись границы, и в Россию хлынули невиданные раньше турецкие джинсы-варенки, польская косметика «весь макияж в одной многоэтажной коробке», китайские игрушки и американские жвачки.

Мы поступили в институты, для многих семей став первым поколением с высшим образованием. Многие из нас адаптировались к переменам и научились зарабатывать. Другие на всю жизнь поверили в то, что завтра может и не быть, а потому так и не научились копить.

А в 1998-м случился дефолт, и все стали миллионерами. Не потому, что вдруг разбогатели, а из-за гиперинфляции. Сосед моей бабушки в Ясной Поляне сошел с ума, в один день лишившись всех своих сбережений. Он откладывал деньги всю взрослую жизнь, чтобы две его дочки никогда и ни в чем не нуждались.

Но мы взахлеб смотрели «Бригаду», КВН, «Поле чудес» и «Куклы», слушали русский рок и отбивались от адвентистов седьмого дня, которые вдруг повалили в Россию с миссионерскими целями. Для нас это было в диковинку – в Советском Союзе не было не только секса, но и религии.

Мой бывший одноклассник Лёша по ночам играл у дум-метал-группе, а днем в компании мамы молился уже не помню кому и питался солнцем. Через шесть недель такой жизни они вместе с мамой вышли на балкон девятого этажа, взялись за руки и спрыгнули вниз.

Так закончился мой XX век.

Стабильность?

Новый век застал меня на стабильной работе и в стабильных отношениях. Зарплата стала приходить вовремя, появились планы на будущее – ближайшее и отделенное.

Моим первым мобильником был Alcatel. Громоздкий, неудобный, дорогой, но каким же он был чудом! Все мои детство и юность телефоны стояли на столе или были приделаны к стене, а теперь появилась возможность звонить откуда угодно. «Мам, я стою посреди поля где-то в районе Серпухова! Прилетела в Париж! Забралась на гору! А у тебя как дела?».

У меня появился компьютер с доступом в Интернет, и я офигела от того, какой мир на самом деле огромный и многообразный. Я словно вернулась в детство, на берег моря. Только теперь это море было из людей. Можно было пообщаться с серфером из Австралии, с телеведущим из Америки и историком из Италии. Я завела виртуальный роман с американским музыкантом. Мы переписывались по ICQ, но иногда созванивались по обычному телефону (это стоило безумных денег!), и он играл для меня на гитаре посвященные мне песни.

Я слушала и не верила себе: я сижу в центре Москвы, а он – в городе Талса, штат Оклахома, и у нас – настоящая любовь, хотя и интернетная.

Мы приветствовали цифровизацию, а наши родители оказались перед ней беспомощны. Как настроить кабельный канал? Как отправить СМС? Как найти в интернете рецепт борща и погоду на завтра? Иногда мне казалось, что мы поменялись ролями. Теперь я была настоящей взрослой, а не они. С одной стороны, я этим даже немного гордилась. С другой – не могла поверить: неужели взрослая – это правда я?! Как это случилось, когда? А главное – за что?

Взрослая жизнь, пускай и относительно стабильная, оказалась сложнее и скучнее, чем представлялось из детства. На все нужны были деньги и время. А главное – нужно было принимать взрослые решения. Для меня, выросшей в условиях нестабильности, это оказалось самым сложным. Ведь как можно всерьез планировать будущее, если завтра может и не быть? Ну хорошо, завтра-то будет. А как насчет послезавтра?.. Но послезавтра тоже приходило, и казалось мирным.

А когда я почти уже поверила, что кризисы миновали, случился 2008 год. Вчера мои знакомые набрали кредитов на квартиры и машины – а сегодня вдруг попали под сокращение. Бумажный журнал о туризме, в рамках которого я объездила полмира, закрылся. До этого я почти 10 лет работала в бумажных журналах, и думала, что это навсегда.

Но интернет, которому все в начале так радовались, забрал у меня работу.

На тот момент у меня был сын – единственное сокровище, которое я вынесла из недолгого инфантильного брака – и никакой собственности. Сначала мне казалось, что копить бессмысленно, а потом – что это я еще успею. Но оказалось, что кризисы не остались в XX веке, как все надеялись.

И со временем их только становилось больше. Что было дальше – мы все помним и знаем. Но мне важно то, какой все это сделало меня и других иксеров.

Новое время

Детство мое было счастливым, но слишком самостоятельным. Я знала, что меня любят, но кроме меня у родителей были и другие важные дела. Так что в трудные минуты держать за руку порой приходилось саму себя. И мне хотелось стать для своего ребенка тем взрослым, которого мне не хватало.

Как и многие мои ровесники, я поставила ребенка в центр своей вселенной. Я всегда была рядом, не отпускала его гулять одного, сама водила и возила на развивающие занятия. С течением времени прошлое перестало казаться таким уж безопасным. Да, в детстве я лазила по оврагам и карьерам – и ничего плохого не случилось. Но тревожный взрослый, в которого я выросла, говорил: а могло бы. И я перепутала безопасность и контроль. Мне так хотелось дать ребенку все, чего не было у меня.

Но забыла дать то, что у меня точно было – свободу.

Моя тревога распространяется не только на ребенка, но и на родителей. Со временем никто не молодеет, так что больше всего на свете я боюсь внезапных звонков от папы с мамой. Вдруг что-то случилось?

Нам придумали новое название – «поколение сэндвича». Над нами – родители, под нами – дети. И все они – наша ответственность. Мы не жалуемся, мы фигачим. Потому что если не мы – то кто?

Мы вообще плохо умеем жаловаться. Усталость для нас – не причина остановиться. Иногда кажется, что единственное уважительное оправдание для того, чтобы ничего не делать, — это собственная смерть. Если ты можешь встать с кровати – значит, есть дела.

Мне до сих пор бывает тревожно просто лежать. В голове сразу начинает крутиться: что нужно купить, кому позвонить, что оплатить, что исправить. Нормальный отдых же иногда кажется чем-то, что надо заслужить. Как говорила моя бабушка: «Скучно? Полы помой!». И, кажется, я до сих пор живу по этому принципу – только список дел стал немного длиннее.

Что в итоге? Я выгорела на офисной работе в угли, передумала делать карьеру и переместила офис в дом. Наши родители, а еще раньше – бабушки с дедушками – считали работу долгом, который надо терпеливо отдавать. Но мне в какой-то момент подумалось: а что будет, если перестать строить жизнь вокруг работы? Пока, впрочем, не уверена, что у меня получилось прямо зашибись.

Только недавно, всего пару лет назад, я стала ходить по врачам просто для профилактики, а не когда прижмет. До этого разрывалась между советским «болеть стыдно» и собственным недоверчивым «врачи с меня только сдерут денег, а что-то важное – пропустят».

Иногда мне кажется, я – все еще ребенок с ключом на шее. Только ключей стало больше. От квартиры. От машины. От дома родителей.
От жизни уже взрослого сына.

Я иногда вспоминаю тот ковер на стене. Даже иногда думаю раздобыть такой же и повесить над кроватью в спальне. Буду лежать по вечерам, смотреть на него и представлять, что мир надежный, добрый и вечный.

Но теперь я точно знаю: ничего вечного нет. Кроме, наверное, одного. Способности поколения X снова и снова собирать себя заново. Даже если никто не замечает, чего это стоит.

Потому что на самом деле поколение Х – это люди, которые всю жизнь ждали, что кто-то придет и скажет: все будет хорошо. А потом обнаружили, что теперь это наша работа — говорить «все будет хорошо» тем, кто рядом.

---

Читайте также:

• Мне 50, и я поняла, что…
• Ускользающая красота. Исповедь почти сорокалетней
• Личный опыт: как я стала сценаристкой